dzekvosmerkin

– О совете? Ах, да! Впрочем, нет. Вам нечего там делать, дорогой Валентин Дмитриевич! Нам обоим известно, что вы отличный администратор, но наукой в этом месте буду заниматься я, и только я!..
Он так настаивал, словно Певцов собирался с ним спорить!
Зазвонил телефон, и секретарша долго и мучительно соображала, какой именно звонит.
Потом неуверенно взяла трубку. Валентин усмехнулся. Она поднесла ее к уху – в ней заунывно гудело, – посмотрела с тоской и взяла следующую:
– Вас слушают. Слушают вас!
– Вы, наверное, и теорему Гаусса не сможете мне продекламировать! А, Валентин Дмитриевич? – кричал академик.
Певцов опять усмехнулся. Нет, он не даст им ни одного очка форы – ни одного!
– Теорему Гаусса? – переспросил он. –Значит, так. Поток вектора через замкнутую поверхность равен интегралу от дивергенции данного вектора по объему, ограниченному данной поверхностью.
Академик выпустил свой галстук и посоображал немного.
– Вы правы! – воскликнул он с энтузиазмом. – Нонна Васильевна, он прав! Это и есть теорема Гаусса!
Как ни странно, Валентину было приятно это слышать. Так приятно, что даже щеки загорелись немного, словно хорошего ученика похвалил любимый учитель.
Какой учитель?! Какой, к черту, ученик?!
Телефон все звонил. Какой то «молодой специалист» в обветшалых джинсах и седой бороде сунулся было в приемную, но увидел Валентина Дмитриевича, заробел и сдал назад. Спиной он налетел на кого то, посторонился, засуетился, чуть не уронил папку и наконец окончательно скрылся за дверью.
В приемной как будто взошло солнце, никакого другого сравнения Валентин не смог продумать.
Мика вошла – в белой короткой курточке и белых же джинсах, – сразу очутилась на середине приемной и громко сказала:
– Здравствуйте все!
– Мика! – закричал из кабинета академик Тягнибеда. – Девочка, это ты?!
– Я, папа! Здравствуйте, Нонна Васильевна!
Академик за галстук выволок себя в приемную, подскочил к дочери и нежно поцеловал ее.
– Мика, почему ты не здороваешься с Валентином Дмитриевичем?
– Здравствуйте, Валя!
– Доброе утро.
Ему не понравилось то, что она приехала в институт. Не должна была приезжать.
Она не может и не должна выйти из под контроля!
– Какими судьбами, дочь моя?
Да, подумал, Певцов, вот именно. Какими судьбами, Марина Николаевна?
– А я… я мимо проезжала и решила с вами повидаться! Пап, я тебя сто лет не видела. Как там мама?
Академик удивился.
– Мама? А что мама? Мама отлично. Она всегда отлично. Она на раскопках, кажется, в Сирии. Она ведь в Сирии, да?
Мика вздохнула и кивнула.

( Read more... )

Это она зря сказала, про Димку то. Надежда тут же полезла на баррикады совести:
– Да что ты про него знаешь, про Димку то? Ты че, думаешь, раз спала с ним, значит, знаешь, какой мужик?! Может, он не такой совсем! Может, он…
– Надь, да успокойся, я ж ничего плохого не говорю! Чего ты кипятишься?
– Да ничего я! Такой, сякой, эдакий, разэтакий! А он хороший мужик.
– Да он вообще лучший, кто бы спорил… Только у Барышева… У него вообще все иначе, все, понимаешь? У него отец – академик, дед – профессор, прадед при дворе лейб медиком служил…
– Ну и что? – Надежда пожала плечами, захрустела сухариком. – Нам что за дело?
– Надь, он ведь ничего про меня не знает. В смысле того, что со мной… было. А если узнает?
Надежда аж чаем поперхнулась от возмущения:
– А что такое с тобой было? Ты что? Детский дом подожгла? Деньги украла? Христианских младенцев на колбасу резала?
– Я сидела в тюрьме. Меня судили, осудили, вынесли приговор. Таким, как Барышев, на это даже… в кино смотреть противно. Он не станет со мной работать, если узнает. Да что работать! Он меня… Он в мою сторону и не посмотрит… В его реальности такого не бывает, понимаешь? Говорю же – другой мир… Не знаю, как объяснить, но я это чувствую. Это интеллигенция, такая, понимаешь, самой высшей пробы. Аристократы духа. Профессора, академики…
– Да плевать на этих академиков!
Ольга покачала головой:
– Нет. Не плевать. Я Димке скажу, пусть он еще кого то на этот проект сажает…
– Кого?! Меня, что ль?
– Кого угодно. Но только чтобы мне с Барышевым не работать. Вряд ли он захочет, чтобы его делами занимался человек с уголовным прошлым. Да он бы мне руки не подал, за один стол со мной не сел… Если бы знал.
Надежда округлила глаза:
– Он че? Фашист, твой Барышев? Руки не подал, ишь как!
Они помолчали немного. Сидели, грызли сухари, думали – каждая о своем. Ольга положила подруге голову на плечо:
– Надь… Я пропала. Теперь уж точно совсем.

…Конечно, Грозовский никому «Строймастер» не передал, Ольге велел не лезть к нему со всякими бредовыми идеями, а заниматься работой.
Ольга работой занималась, но нет нет да и вытаскивала из сумки барышевскую визитку. Она изобрела сто один повод позвонить, но так и не позвонила, разумеется.
Барышев позвонил сам. Ну, не сам, конечно. Секретарша.
– Ольга Михайловна? Сергей Леонидович хотел бы с вами встретиться. Вы могли бы подъехать к нам в офис?
Могла бы она подъехать? Да она по снегу босиком побежала бы!
…Барышев пошел через кабинет ей навстречу, сделал приглашающий жест – присаживайтесь. Она села. Сердце колотилось, как ненормальное, и Ольга боялась, что он заметит, догадается.
– Здравствуйте, Ольга Михайловна. Я хотел бы знать, как продвигаются наши дела.
Говорит, а сам смотрит в пол. И вид уставший. Или это ей кажется?
– Пока буксуем немного, Сергей Леонидович.
Барышев недовольно поморщился:

( Read more... )

Потом они молча сидели на заднем дворе, среди кустов сирени. Разговор не клеился. Ольга так к этой встрече готовилась, так ждала, так мечтала, а встретились – и она растерялась. Сидит, молчит. И он молчит тоже.
Ольга обняла сына за плечи – худющий, кожа да кости, зарылась лицом в волосы:
– Мишка, милый, как я по тебе соскучилась!
По прежнему молчит, смотрит в сторону.
– А ты? Скучал?
Кивает.
– Мишка. Мишка мой хороший! Как ты живешь? Поговори со мной, пожалуйста. Я тебя так давно не видела, так тосковала…
– Мам, зачем ты нас бросила?
Только не реветь! Нельзя. Не сейчас. Потом. Проглотила ком в горле:
– Я вас не бросила, Мишка. Просто так получилось.
– Папа сказал, что бросила. Он сначала говорил, что тебя в тюрьму посадили, потому что ты у него что то украла. А теперь говорит, что ты от нас в Москву укатила.
Как ему объяснить? Рассказать правду? Вывалить это все на восьмилетнего мальчишку, пусть разбирается, как знает? Нет, правду она не может рассказать. Когда нибудь потом.
– Мишка, я сейчас не могу всего объяснить. Просто… Я… не могла с вами остаться. Ну, никак не могла. Я вас люблю, очень, больше всего на свете люблю. Но обстоятельства так сложились… С вами папа остался. Я скоро вас заберу, и тебя, и Машу. Обещаю. Только немного нужно подождать. Скажи мне, как Машка?
– Хорошо. Только все время в нос говорит. И простужается.
– В сад ходит?
Мишка помотал головой:
– Сейчас нет. Дома сидит, болеет.
Значит, Машку повидать не удастся.
– Мам? Это от аденоидов, да?
– Что?
– Машка болеет? От аденоидов?
– Думаю, да.
Мишка начал понемногу оттаивать. Прислонился щекой к ее плечу:
– А помнишь, как мне их вырезали и ты со мной в больнице лежала? И читала про крота. Помнишь?
Конечно, она помнила. Крота звали Слепыш. А на самом деле он все видел и все слышал.
– И был очень запасливый! – Мишка счастливо улыбнулся. – А потом ты мне мороженое купила, помнишь? И сказала, что теперь все можно!
Они еще немного повспоминали – слепыша, мороженое, хорошие времена, когда Ольга еще не укатила в Москву и каждый вечер рассказывала им какую нибудь историю – всегда разную. Зина – та не рассказывает. Говорит, что не знает историй.
– Мишка, она вас… не обижает?
– Не ет. Только ей на нас наплевать. Она на нас даже не смотрит. Когда гости приходят, тогда смотрит. И не поет, и про крота не читает, и не целует. Мам, зачем ты в Москву укатила? Помнишь, как раньше хорошо было?
Ольга прижала его крепче, отвернулась – не надо, чтобы он видел, как она плачет, нельзя, ему и так не сладко.

( Read more... )

Потом они молча сидели на заднем дворе, среди кустов сирени. Разговор не клеился. Ольга так к этой встрече готовилась, так ждала, так мечтала, а встретились – и она растерялась. Сидит, молчит. И он молчит тоже.
Ольга обняла сына за плечи – худющий, кожа да кости, зарылась лицом в волосы:
– Мишка, милый, как я по тебе соскучилась!
По прежнему молчит, смотрит в сторону.
– А ты? Скучал?
Кивает.
– Мишка. Мишка мой хороший! Как ты живешь? Поговори со мной, пожалуйста. Я тебя так давно не видела, так тосковала…
– Мам, зачем ты нас бросила?
Только не реветь! Нельзя. Не сейчас. Потом. Проглотила ком в горле:
– Я вас не бросила, Мишка. Просто так получилось.
– Папа сказал, что бросила. Он сначала говорил, что тебя в тюрьму посадили, потому что ты у него что то украла. А теперь говорит, что ты от нас в Москву укатила.
Как ему объяснить? Рассказать правду? Вывалить это все на восьмилетнего мальчишку, пусть разбирается, как знает? Нет, правду она не может рассказать. Когда нибудь потом.
– Мишка, я сейчас не могу всего объяснить. Просто… Я… не могла с вами остаться. Ну, никак не могла. Я вас люблю, очень, больше всего на свете люблю. Но обстоятельства так сложились… С вами папа остался. Я скоро вас заберу, и тебя, и Машу. Обещаю. Только немного нужно подождать. Скажи мне, как Машка?
– Хорошо. Только все время в нос говорит. И простужается.
– В сад ходит?
Мишка помотал головой:
– Сейчас нет. Дома сидит, болеет.
Значит, Машку повидать не удастся.
– Мам? Это от аденоидов, да?
– Что?
– Машка болеет? От аденоидов?
– Думаю, да.
Мишка начал понемногу оттаивать. Прислонился щекой к ее плечу:
– А помнишь, как мне их вырезали и ты со мной в больнице лежала? И читала про крота. Помнишь?
Конечно, она помнила. Крота звали Слепыш. А на самом деле он все видел и все слышал.
– И был очень запасливый! – Мишка счастливо улыбнулся. – А потом ты мне мороженое купила, помнишь? И сказала, что теперь все можно!
Они еще немного повспоминали – слепыша, мороженое, хорошие времена, когда Ольга еще не укатила в Москву и каждый вечер рассказывала им какую нибудь историю – всегда разную. Зина – та не рассказывает. Говорит, что не знает историй.
– Мишка, она вас… не обижает?
– Не ет. Только ей на нас наплевать. Она на нас даже не смотрит. Когда гости приходят, тогда смотрит. И не поет, и про крота не читает, и не целует. Мам, зачем ты в Москву укатила? Помнишь, как раньше хорошо было?
Ольга прижала его крепче, отвернулась – не надо, чтобы он видел, как она плачет, нельзя, ему и так не сладко.

( Read more... )

– Поехали, поехали, садись! Что ты танцы то устраиваешь?!
Господи, какие танцы?!
– Обязательно, чтобы весь дом нас слушал? Садись, поедем.
За локоть взял – цепко, зло.
– Стас! Больно, пусти!
– Садись. Поехали!
Она села.
Он газанул и вылетел со двора так, что опавшие листья птичьей стайкой взлетели над мостовой.
Григорий Матвеевич, старенький учитель рисования, увидел только, как машина свернула за угол. Он спешил, как мог, хотел Оленьку встретить, предупредить хотел. И не успел. С самого утра все пошло наперекосяк. Он специально встал ни свет ни заря, чтобы успеть на первый автобус до областного центра, а там уж пересесть на прямой рейс до города, где находилась колония. Благополучно добрался до центра, сделал пересадку, но автобус по дороге заглох, и Григорий Матвеевич потерял почти два часа времени и встретить Оленьку не успел. После он долго ждал обратного автобуса, но автобус пришел опять таки не по расписанию, с задержкой. От автостанции Григорий Матвеевич чуть ли не бегом припустил к Оленькиному дому, но снова опоздал.
Учитель кинулся было за машиной вслед, но понял – не догнать. Заметался, замахал руками – хоть бы такси взять! Но такси, конечно, не было. Слава богу, трамвай подошел.
Григорий Матвеевич не знал, где будет Оленьку искать. Просто решил ехать в ту же сторону, куда направилась машина. В конце концов, дороги в городке – всего две, прямо и направо. Бог даст, отыщет он Оленьку.

* * *

Стас все молчал. Ольга тоже примолкла, смотрела на него, ждала.
За окном проносились убогие домушечки. Потом началась промзона – они ехали мимо бывшего мясокомбината, который пару лет назад закрылся по банкротству. Шныряли между заброшенных корпусов тощие бродячие псы, прошла компания мужиков – пьяные все, страшные…
– Стася…
Что угодно, только бы не молчал, только бы говорил с ней!
– Стас, ты машину новую купил?
Смотрит на дорогу, плечами пожимает:
– Да так… по случаю. Дешево отдавали, я и взял. А что? По моему, хорошо. Удобная, пять лет всего.
Улыбается. Нравится, видно, машина. Он когда про машины говорит – всегда улыбается.
– Тебе как? Нравится?
– Нравится. Стасенька, куда мы едем? Где ребята?
– У мамани ребята. Забрала. Дед там антенну наладил, так они все время мультфильмы шуруют…
– Так мы к ним, что ли, едем?!
– Да мы уж приехали.
Слева – промзона, справа – свалка какая то, дальше – тупик и ограда городского парка. Парк большой, задняя часть – запущенная, заросшая, днем туда еще ходят, а как стемнеет – нет. Страшно там.
– Стасенька? Куда мы приехали? Где…
Он перегнулся через нее, дверцу открыл:

( Read more... )

Митяй повернулся и пошел обратно, через дворы к своей машине. Ольга смотрела ему в спину, и ей почему то стало холодно, хотя одета она была тепло и по погоде. Снова кольнуло предчувствие беды. Когда то в школе им рассказывали, что животные чувствуют приближение цунами и землетрясений. Собаки начинают выть, коты прячутся, канарейки в клетках словно сходят с ума и хлопают крыльями. Может, и она так же? Как те канарейки?

* * *

Длинный полутемный коридор был пуст. Только мигающие лампочки под потолком да двери по обеим сторонам. Холодно. Чуть чуть, едва уловимо, пахнет плесенью. Где то бренчит расстроенное пианино. До Ольги доносятся обрывки фраз:
– Талант, талант! Несомненный талант с!
– Все красоту наводишь?
– Я что, не могу подарок купить?
– Не всамделишный медведь!
– Да не первый раз уже…
И вдруг – громко, как из репродуктора, над самой головой:
– Ольга Михайловна Громова! Прослушайте сообщение! Вас ожидает беда. Повторяю: Ольга Михайловна Громова!
Ольга не хотела этого слушать. Она быстро пошла дальше, распахнула первую попавшуюся дверь и оказалась где то за городом. Неподалеку текла речка, цвели васильки… На берегу Ольга увидела бабку с замотанными в пакеты саженцами. Она уже видела ее, только вот не могла вспомнить, когда и где. Ольга пошла к бабке, чтобы спросить, как выйти к станции, издали махала ей рукой, обрадовалась – наконец кто то подскажет, где дорога, наконец она сможет вернуться домой… Ей ведь надо торопиться, ее дома дети ждут! И Стас скоро с работы вернется. Она должна успеть накрасить губы…
– Здравствуйте! – закричала Ольга издали. – Извините, не подскажете, как к станции пройти?
Бабка глянула на Ольгу из под платка, кивнула и поманила рукой за собой, в маленький летний домик, стоявший тут же, рядышком. Правда, Ольга не помнила, чтобы этот домик был здесь раньше.
Бабка стояла на пороге, улыбалась, махала рукой – давай, мол, скорей! И вроде бы даже пахло из домика молоком и баранками – вкусно, как в детстве. Бабка снова махнула и скрылась в дверном проеме. Ольга заспешила, перескакивая через ступеньки, взбежала на крыльцо, потянула на себя дверь…
За дверью было темно. Запах баранок сменился плесневым духом, вонью лежалых сырых тряпок. Ольга стояла в огромной темной комнате. Прямо напротив мутно, словно глаз под бельмом, поблескивало большое зеркало в тяжелой раме. Ольга подошла к зеркалу. Почему то она знала, что вот сейчас стекло пойдет трещинами, осыплется на пол миллиардом осколков. И она так и не сможет увидеть свое отражение. Отчего то это было очень важно – увидеть отражение…
Зеркало не растрескалось. Но вместо себя Ольга увидела в нем давешнюю бабку. Бабка так же приветливо улыбалась и возилась вроде бы с саженцами. Прислушалась, подняла глаза и тихо сказала: «Беда будет». И тогда Ольга рассмотрела наконец, что вовсе у бабки в руках не саженцы, а какие то окровавленные ошметки… От ужаса Ольга закричала и проснулась.
Луна светила сквозь незадернутые шторы. Ольга сидела на диване в гостиной, согнувшись пополам, тяжело дышала, во рту – кислый привкус страха. И в доме – ощущение беды. Что то случилось. Что то случилось, это совершенно точно. С кем то из ее близких, из самых любимых.
Ольга вскочила, споткнулась о валяющиеся рядом с диваном шлепанцы и со всех ног кинулась в детскую. Господи! Добрый боженька! А если их там нет?! Если вместо детей – кровавые ошметки по комнате?
Она распахнула дверь детской, почти уверенная, что Мишки и Машки нет на месте. И тут же обругала себя последними словами. Ну разве можно быть такой паникершей? Вот они. Спят в своих кроватях. Машка своего любимого плюшевого слона к животу прижимает… Ольга поцеловала детей, едва сдерживаясь, чтобы не стиснуть изо всех сил – нельзя, разбудишь. Перекрестила. Закрыла тихонько дверь. От сердца отлегло. Беда ушла.
Ушла? Нет. Она затаилась, отползла в уголок, спряталась в тени.
Ольга пошла в ванную, поплескала в лицо холодной водой, прошлепала на кухню, налила себе чаю, глянула на часы – смешные ходики с котятами, купленные три года назад, дети от них были в восторге. Часы показывали половину одиннадцатого. Сколько же она проспала? Прилегла вроде на пять минут, просто вытянуть ноги, глаза закрыть. А оказывается, три часа прошло. Внутри кольнуло: ночь на дворе. Где же Стас? Почему его нет дома?
Разом в голове всплыли и непонятные бритые визитеры в черной коже, напугавшие ее, и то, что Стас в последнее время стал нервный, и помада эта в его кармане, будь она трижды неладна, почему то не давала покоя… Ольга налила еще чашку чаю, легла грудью на подоконник, стала всматриваться в темноту двора: не едет ли машина Стаса?
Пусть он скорее приедет! Она тогда зароется носом ему в шею, и муж скажет, что она глупая и что все хорошо. Сегодня, как никогда, Ольга хотела быть глупой и чтобы все было хорошо.
Но машины не было, только одинокий фонарь тускло светил в окно.
Ольга одернула себя: нечего попусту волноваться. Займись лучше делом, и время пройдет быстрее. Она перемыла посуду, натерла морковку на салат, пришила оторванную пуговицу к Мишкиной рубашке, подмела пол в прихожей. Кошка на ходиках равнодушно махала хвостом, отсчитывала минуты и часы. А Стас все не приезжал и не приезжал.
В половине второго Ольга вытащила из тумбочки початую пачку Стасовых сигарет. Прикурила, затянулась, закашлялась, торопливо прикрыла рот рукой, боясь, что разбудит детей. Она курила второй раз в жизни. Первый был на школьном выпускном. Тогда ее мгновенно вырвало, а потом еще полвечера кружилась голова.
Ольга затушила сигарету. Она решительно не знала, что еще делать, поэтому снова уселась на подоконник и стала смотреть во двор. Кошка на часах все махала хвостом.
Стас приехал в третьем часу ночи.

( Read more... )

Если вам нужны двери, значит вам на сайт - wedanta.com.ua. На этом сайте вы можете подобрать двери на любой вкус и цвет, и любым фасадом, причём по очень низкой цене, какой у конкурентов данной компании просто не бывает. Лично меня, очень порадовали цены на межкомнатные двери, но при этом качество данных дверей, как всегда на высоте!

Пока я не зашёл на сайт - wedanta.com.ua, я и не думал, что натяжные потолки это вполне доступно. Оказывается, цены на них стали настолько низкими, что их теперь может позволить себе каждый. И только на сайте - wedanta.com.ua, вы можете найти около сотни цветов и несколько сотен оттенков для потолков, в общем, очень рекомендую!

Но он задал ей этот вопрос сегодня, как раз когда танцовщица, кружившаяся в центре зеркального озера на фоне голубого картонного замка, вдруг поняла, что кружиться больше не в состоянии. Что от кружения у нее болит голова, ноги ужасно устали и в глазах рябит.
Даже запах дорогого одеколона не проясняет сознание, а поцелуй в неопределенное место между щекой и губами, в точку «икс», кажется оскорбительным глумлением над ее женской сущностью и всеми ожиданиями.
А может, сущность ее за последние триста лет стала соответствующей – картонной. А может, целовавший оказался тем, кем оказался, – оловянным болваном. Хотя, может, и не болваном, но оловянным.
– Эта пропавшая, – твердо сказала Лёка, думая о болване, – его бывшая жена. Он о ней очень беспокоится. Сейчас он ее ищет.
– А как он ее ищет? Бегает по городу?
Лёка улыбнулась:
– Почти. Ты почти угадал. Он поехал к партнерам, которым она везла документы. Хочет что то там выяснить, я не знаю!.. Она там не была. Они сами ее ищут, у нее же документы!..
Принесли яичницу, и Лёка стала быстро есть.
Поев немного, она вдруг вспомнила правила хорошего тона и спросила:
– Хочешь яичницу?
– Да я уж ел.
Тем не менее он взял вилку, залез к ней в тарелку и подцепил кусок. Он всегда был ужасающе бесцеремонным.
Пока он жевал, сосредоточенно скосив глаза к носу, Лёка его рассматривала.
Н да.
– Что ты смотришь? – спросил он и подцепил еще кусок.
– Заказать тебе, что ли?
– Да нет, это я так, от жадности. Может, лучше тебе еще одну заказать, а эту я доем?
Фу ты, ну ты!..
– А кофе?
– И кофе.
Он быстро перетаскал из ее тарелки яичницу и сказал:
– Знаешь, я ем только потому, что твоя!.. Вот так просто ни за что бы не стал!
После чего он закурил, вытащил газету и углубился в чтение.
Ужасный человек.
– Простите, пожалуйста, – прошелестела рядом официантка, – у нас нельзя курить.
– Как?! – поразился Платон Легран. – Совсем?!
– Да, к сожалению, у нас запретили, после того как в Евросоюзе ужесточили правила борьбы с курильщиками. Извините, пожалуйста, но…
– Даже одну маленькую сигаретку? Одну единственную? И нельзя?
Девушка улыбалась. Он говорил как то так, что нельзя было не улыбаться.
– И потом я вам хочу сказать, как физик физику, – тут он выпрямился и зашептал официантке прямо в ухо, – дым отсюда точно не дотянет до Евросоюза!

( Read more... )

– Ты хочешь быть главной женщиной его жизни, нет или да?
– Нет. То есть да!
– А тогда зачем ты собираешься искать его бывшую супругу?! Сколько лет назад они развелись?!
– Года три, по моему, – пробормотала Лёка тоном уличенного в воровстве, – а может, и больше!
– Ну вот! Может, и больше! И он все три года с ней валандается, ухаживает, помогает! А ты с ним валандаешься, ухаживаешь, помогаешь! Тебе не надоело?
Лёка хотела сказать, что – нет, не надоело и не надоест никогда, потому что у них с Артемом любовь, «правильная», «взрослая», «главная» или нет, нет, «генеральная».
Впрочем, она иногда путалась в собственных терминах!
– Ты ему кофеек варишь, телятину с грибами запекаешь, форель подаешь, а он тебя тащит в Питер искать свою бывшую жену?! Ну, знаешь, так даже в детективах не бывает, которые я сама и сочиняю!
– Да не он меня тащит, – взмолилась Лёка. – Ты хоть что нибудь слышишь, Ник? Меня Андрей отправляет! И Артема заодно, потому что Артему лучше знать, какие там у нее могут быть связи, друзья, подруги!
– Да тебе то что за дело до ее связей, друзей и подруг?!
– Мне есть дело до Артема!
– А он что, такой идиот, не понимает, что тебе, может, неприятно его супругу искать? Или неинтересно? И это совсем не твое дело? Ему такое в голову не приходит? Или у него в голове тоже эта самая… косая сажень?
– Ника, мне некогда. Я тебе позвоню, когда смогу.
– Не когда сможешь, а позвони мне из Питера, – буркнула сестрица. – Как долетишь. Договорились?
Лёка сказала, что договорились, и повесила трубку.
Пока они препирались, ржаные гренки у нее подгорели. Она выбросила их в мусорное ведро и быстренько принялась жарить другие.
Не права Ника, совершенно не права!.. Конечно, он ищет помощи и поддержки у нее, Лёки, потому что она для него главный – генеральный! – человек в жизни, его единственная точка опоры!
Он столько лет жил без всякой опоры, бедный, несчастный мальчик, вынужденный ухаживать и за женой, и за дочерью, и за мамашей одновременно!
Как это еще он карьеру такую сделал, умница моя!
Осталось только прослезиться.
Лёка вздрогнула – нет, нельзя так думать, все же она черствый, эгоистичный человек! – и быстро перевернула гренок на другую сторону.
Одно непонятно, почему ей все время приходится как будто убеждать себя в том, что Артем умница, красавец, косая сажень и вообще средоточие всех добродетелей, какие только есть в мужчине!
Платон Легран никогда не казался ей… средоточием.
Недостатков у него было примерно втрое больше, чем достоинств, и обо всех Лёка отлично знала, и ей не приходилось убеждать себя, что это на самом деле… достоинства.
Он не умел слушать, и если разговор был ему неинтересен, мог встать и уйти, оставив собеседника в недоумении, а потом вернуться, как ни в чем не бывало, и больше к разговору не возвращаться.
Он не умел сочувствовать. Говорил неопределенным тоном «Ну да» и спрашивал, как и чем можно помочь. Если получалось – помогал, а если нет, никогда по этому поводу не убивался. Зачем страдать, говорил этот ужасный человек, если я ничем не могу помочь?
Он не умел читать. Читал только монографии и статьи, которые были нужны ему для работы. Над книжкой Лёкиной сестрицы маялся, вздыхал, а потом потихоньку спроваживал ее с глаз долой. Не читал даже «из плезиру», как выражалась Ника.
Он не умел водить машину, на дороге вел себя кое как, и Лёка считала, что он не попадает то и дело в ДТП только потому, что у него здоровенный, тяжелый черный джип, и его на дороге побаиваются.
Он не умел ходить по магазинам. В супермаркете он сразу же терял Лёку из виду и уныло шатался между полками, толкая впереди себя телегу. Он взбадривался, только завидев что то знакомое, например коробки с яйцами. Тогда он хватал это знакомое и клал в телегу.
Он не умел одеваться, и Лёке странно было, что ему все прощалось, все нарушения протокола. Он мог пойти на работу в пальто, костюме и солдатских ботинках на толстой подошве, если предполагалось, что после работы нужно поехать за город. Лёка тогда страдала, маялась, стыдилась и делала вид, что она не с ним, не с этим ужасным человеком.

( Read more... )

– Павел Николаевич!
– А?
Денис подскочил и вручил ему папку. Волков ее принял, кивнул и вышел в коридор.
Усков посмотрел ему вслед, вздохнул и вернулся к своему пасьянсу.
Волков шел по коридору, нелепо махал папкой и вертел шеей, по которой тек пот.
Юлька?! Юлька вчера приезжала к нему в контору?! Да еще вечером, по пробкам, хотя ее офис вовсе в другом конце Москвы! Или она вчера не ездила в офис, потому что ее уволили?!
Зачем она приезжала?! Почему не поднялась? Почему ничего ему не сказала?!
Красной «Хонды» ни у кого из сотрудников не было, Волков знал это точно, и действительно в прежней, хорошей жизни, которой теперь нет, Юля часто заезжала к нему… просто так.
Я приехала просто так, говорила она.
Усаживалась у него в кабинете, сбоку его громадного стола и смотрела, как он работает.
Что ты смотришь? Не знаю. Просто мне нравится на тебя смотреть.
Иногда она приезжала «по делу», чтобы отвезти Волкова в магазин купить новый пиджак или куртку. Волков всегда сопротивлялся, бывал недоволен, и Юлька его «заманивала». Она говорила, что свою машину он может оставить здесь, возле конторы с ней ничего не случится, зато после покупки пиджака они пойдут «в заведение», и Волков сможет там накатить как следует!
А однажды она приехала среди дня и сказала, что приглашает его на свидание. Дождь шел, стекал по стеклам, барабанил по крышам машин. На тротуары лило из труб, прохожие прыгали через лужи.
Какое свидание, ты что, с ума сошла?..
Она отвезла его в какой то осенний парк, где было холодно и ветрено, и они действительно какое то время там романтически прыгали через лужи, ежились, шмыгали носами и стряхивали воду, которая неумолимо текла с зонтов за воротник. Волков бубнил, что нечего было переться в такую погоду в парк, и у него работа брошена, и коллектив без начальства моментально впадет в разложение, уж ему ли, Волкову, этого не знать! А потом все в том же парке они набрели на какую то кафешку, где было тепло и горел камин, упоительно пахло жареным мясом и скатерти были чистыми. В этой кафешке они просидели до самого вечера, и Волков совершенно разомлел и перестал смотреть на часы, а потом вовсе разложился, как его брошенный коллектив, и выключил телефон.
Это было в той жизни, которой больше нет, и Волкова в той жизни больше нет, а в этой, новой, Юлька не могла приехать к нему на работу!
Выходит, наврал Усков? Или просто ошибся?!
Ускоряя шаг, Волков помчался по коридору в свой кабинет, чтобы выкопать из под бумаг телефон и немедленно позвонить жене, даже если на том конце провода окажется не Юлька, а туманность Андромеды! Все равно он должен знать, зачем она к нему вчера приезжала.
Если приезжала!..
Он бежал все быстрее и чуть не упал, споткнувшись обо что то довольно значительное, красное и мягкое.
– Господи Иисусе!
Красное и мягкое зашевелилось и вдруг оказалось задом уборщицы Вали, которая вытирала пол. Огромный мусорный мешок стоял в некотором отдалении.
– Черт возьми!
– Носются, как оглашенные, – сказала Валя сердито. – Носются и людей с ног сшибают. Ой, так то Павел Николаич! Здрасте, Павел Николаич!
– Добрый день, Валя.
Уборщица плюхнула тряпку в ведро и вытерла руку о нестерпимо красные тренировочные штаны. Поверх штанов и футболки у нее был повязан консервативный длинный зеленый фартук с надписью «Cleaning Company».
– Валя, – тоскуя, сказал Волков, – если мне память не изменяет, месяц назад Сиротин Николай Иванович купил вам моющий пылесос за какие то бешеные деньги! Почему вы тряпкой пол моете?
Теперь затосковала Валя.
– Так тряпкой оно сподручней, Павел Николаич! Я как глянула тудой, в пылесос этот, так взяла меня оторопь! Чегой то там только нет, и губки, и щетки, и сетки, а еще какая то штука, мне Виталька сказал, вроде резерв, что ли!.. Так энтот резерв надо под краном полоскать, и он того гляди верхом пойдет, если воды много, а где мне это уследить, пойдет он или не пойдет, когда у меня высшего образования не имеется, а имеется только…
В голове у Волкова проскакали лошади, и распорядитель скачек собрался ударить в медный, ослепительно блестящий на солнце гонг.

( Read more... )